Мама умерла внезапно. Хотя в 78 лет о какой внезапности может идти речь? Болела, как и большинство людей её возраста. Диабет, ИБС, гипертония, с почками тоже проблемы были. Но умерла она не от инфаркта и не от инсульта, и даже не от рака, а совсем по другой причине.

Ладно, всё по порядку. В понедельник 11 января я у неё был. Мы сходили в банк, всё было нормально. Семейная дала ей направление к нефрологу. Но чтобы пойти к нему, нужно было сдать анализы, которые в поликлинике не делают. Креатинин, мочевую кислоту и мочевину в крови. Вообще-то, направление семейная дала ещё в конце ноября. Но весь декабрь нефролог  (единственный на весь город, к которому можно прийти по направлению) не работала. То ли в отпуске была, то ли болела. В регистратуре, куда я звонил, мне отвечали по-разному. В январе она появилась на рабочем месте. Я предлагал маме сходить к платному, но она отказывалась. А если она чего-то не хотела, заставить её было трудно. Как бы там ни было, я планировал, что во вторник она сходит в "Синево", сдаст один анализ (два она уже сдала), я её запишу к врачу на среду, и мы вместе поедем в Четверку. Но во вторник ударил мороз. Утром, как обычно, я ей позвонил, она сказала, что на улице холодно, и она никуда не пойдет. Убеждать я её не стал, бесполезно. В конце концов, днем раньше – днем позже, какое это имело значение. Месяц ждали.

Прошло меньше месяца, а я уже не могу вспомнить: когда это началось? Во вторник или в среду? Я обратил внимание, что она медленно говорит. Такое уже было в августе. Я пришел к ней и обнаружил в каком-то заторможенном состоянии. На столе в кухне стоял пузырек с корвалолом. Тогда всё закончилось хорошо. И когда я услышал её медленную речь, то спросил: опять корвалола напилась? Она мне ничего не ответила, просто сказала, что хочет спать. И в среду, и в четверг, она находилась в этом состоянии. В четверг к ней приходила женщина, которая помогала по хозяйству. В общем, всё было нормально. Во всяком случае, так мне казалось. В четверг вечером мы разговаривали по телефону, я сказал, что завтра обязательно приду, и мы пойдем сдавать анализ, поскольку почки – это серьезно. В пятницу утром я ей позвонил, сказал, что выезжаю, спросил, что ей купить. Всё как обычно. И тут она сказала, что ей тошнит. Я приехал, у мамы была рвота. И тут я, возможно, сделал ошибку. Нужно было звонить её семейной, Л.А. – очень толковый врач. Но я подумал, что у неё, как всегда, полно пациентов и она может не ответить. Поэтому позвонил своей соседке. Она тоже врач и маму знала. (Хотя, конечно, не такой толковый, как Л.А.) Сказал, что мама, возможно, отравилась корвалолом, что делать? Она назвала мне какие сорбенты, ещё что-то. Я побежал в аптеку, купил, стал впихивать, мама не хотела принимать всё это. Рвота прекратилась, но ей становилось хуже. Она всё время повторяла: мне плохо, мне плохо. Вызвал скорую. Вернее, мама вызвала.

А что скорая? Давление – нормально, кардиограмма – ничего особенного, сахар – повышен, но не сильно. Врач послушал маму, нашел жесткое дыхание. Но температуры не было. Предложил поехать в больницу, мама отказалась. Я сказал, что мама, наверное, выпила слишком много корвалола, врач отмахнулся. Решил, что это ковид без симптомов и послал какой-то сигнал семейной, чтобы та зашла. Скорая уехала, а маме становилось всё хуже. Она начала жаловаться на боли в спине. Опять побежал в аптеку, на этот раз за обезболивающим. А когда вернулся, мама сидела на диване, глаза были открыты, но она никак на меня не реагировала. Я взял её за руку: ты что, помирать собралась?  Совершенно зря, совершенно зря, - что-то такое я бормотал. Вызвал скорую. Эти были получше. Опять давление, кардиограмма, сахар. Всё нормально. Они вызвали ещё одну бригаду, у которой был какой-то прибор, которого не было у этой. Я опять сказал об отравлении. Они отнеслись скептически. Фельдшер или врач пыталась докричаться до мамы: как вас зовут, как вас зовут. Она, не открывая глаз, сказала: Анна Аркадьевна.

Потом я звонил во все квартиры (я же в этом доме никого не знал), чтобы найти мужчину, который помог бы отнести маму в скорую. Нашел какого-то парня, спасибо ему. Это только в сериалах скорая куда-то спешит, а врачи суетятся, пытаясь спасти больного. Сначала мы поехали в Больницу скорой помощи, благо, она в пятистах метрах от маминого дома. Потом неспешно в Мечникова на МРТ, чтобы исключить инсульт. Инсульт не обнаружили. И тогда маму повезли в ту самую Четверку, куда я так и не смог вытащить её к нефрологу. И никто никуда не спешил. Странно, но почему-то я был спокоен. Подумал, что если нет ни инфаркта, ни инсульта, то маму непременно вытащат. И тогда я ей скажу, что надо иметь железное здоровье, чтобы ставить над собой такие эксперименты. После смерти маминого мужа полтора года назад я стал класть телефон рядом с кроватью и, проснувшись, первым делом ей звонил. И если она не отвечала, у меня сердце уходило в пятки. В течение дня мы созванивались неоднократно. И вечером я ей желал спокойной ночи. Предыдущие лет двадцать пять, а может и больше, мы виделись в среднем раз в неделю. По телефону, правда, ежедневно разговаривали.

Она жила своей жизнью. Работа, карьера, интриги. Вечно с кем-то воевала. С начальством, с подчиненными, со мной, с мужем. Со своим дядей разругалась в пух и прах. Фамилии её начальников я, пожалуй, выучил раньше, чем слово "мама". До сих пор помню: Носовский, Грязнов, Рудаков, Аришкевич. Потом Передерий, Иванов. Ольга Куликова, которой она закатила страшный скандал в моем присутствии. Помню, мне было чудовищно неловко. Я как мог пытался её сдерживать. Это редко удавалось. И не любил я с ней ходить ни в какие общественные места. И там она умудрялась поскандалить. Но её карьере это нисколько не мешало. Стала доктором, профессором, известным специалистом в своей области, чем очень гордилась. Дом, семья – это была не её стихия. Я так и не понял, зачем она второй раз вышла замуж. Но когда она познакомилась со своим будущим мужем (мне тогда было лет 15) стал спокойнее. Значит, не будет приходить домой за полночь. И незнакомых мужиков в доме будет меньше. Вот так она и жила. В позапрошлом году умер её муж. Мы хоронили его вдвоем.

Конечно, возраст у него был очень почтенный. Но произошло это совершенно неожиданно. Я как раз был на море. Мама была не из тех людей, которые легко дают волю чувствам, если только это не гнев. Поэтому её горе проявилось в разнообразных физических симптомах. Болело одно, болело другое. Врачи не находили ничего серьезного. И хотя между ними не было большой любви, как мне казалось, всё-таки 36 лет вместе что-нибудь да и значат. И ещё у неё появился страх. Она никогда не жила одна. Мама стала бояться инфаркта, инсульта. Вернее, того, что это произойдет, когда она будет одна, и никто не придет к ней на помощь. И начала самую бессмысленную войну в своей жизни – войну с давлением. Как ни вечер, давление повышалось, и она начинала с ним бороться, глотая по пять таблеток. А если давление не повышалось – ей чего-то не хватало. Днем давление было нормальным. Я говорил ей: зачем ты принимаешь пять, прими одну, дай время ей подействовать. Она отвечала: я не могу ждать. И не могла заснуть, пока не сбивала давление. Пробовали успокоительные. Но она говорила: зачем мне успокоительные? Я и так совершенно спокойна. Это всё погода, давление меняется. Спорить и доказывать что-то было бессмысленно. И она ещё работала. Это ей помогало. А потом она попала в больницу с подозрением на инфаркт. Врачи так и не сошлись во мнениях: был инфаркт или его не было?

Как ни странно, на какое-то время это её немного успокоило. В каком-то смысле подтвердились её опасения о состоянии собственного здоровья. А потом грянул этот дурацкий локдаун. Нужно было читать лекции онлайн. Я говорил ей: давай проведем интернет (компьютер дома был), я тебя всему научу, давай я куплю тебе смартфон, бери такси и приезжай ко мне. И почему мне это было нужнее, чем ей? Не-не-не. Не царское это дело – сидеть перед монитором. В результате она давала мне лекции и темы рефератов, я их фотографировал, отсылал по вайберу старостам групп, а они слали мне готовые рефераты. Со студентами же она общалась по телефону. И в результате, как потом выяснилось, попала в черный список преподавателей, которые не вели занятия онлайн. Это выяснилось лишь в сентябре. Контракт у неё закончился летом. А в начале сентября её пригласили на одну кафедру, на другую. Она даже стала готовить лекции. Потом её никуда не взяли из-за этого списка.

Не знаю, что она переживала болезненнее: смерть мужа или лишение работы. Она постоянно повторяла: я развалина, я ни с чем не справляюсь, я никому не нужна. Ты мне нужна, разве тебе этого мало? – говорил я. Она махала рукой. Иногда, чтобы её приободрить, говорил, что её ровесник станет президентом США (таки стал), а она на себе крест ставит. Это был слабый аргумент. Ей нужна была аудитория, признание её заслуг, знаки внимания. А я? Что я… С гордостью она говорила: все мои ровесницы давно сидят на пенсии, а я работаю.

Мы здорово сблизились после смерти Давида Григорьевича. Видя её такое состояние, я старался чем-то её занять. Иногда просто приходил и начинал наводить порядок в квартире. Ибо это было тоже не царское дело. Начиналась привычная ссора, нечто вроде спорта. Вот ты меня критикуешь, что посуда не помыта, а я тут каждый вечер умираю. А тебе наплевать. Это было обидно и несправедливо. Но что я мог возразить? Разве что сказать: когда человек престает обращать внимание на то, в каких условиях живет, он деградирует как личность. А я не хочу, чтобы ты деградировала как личность. Иногда мы вместе ходили в "Варус" или на Озерку за покупками. Это её развлекало и поднимало настроение. Она и сама могла сходить, но со мной было веселее.

Так мы и жили эти полтора года. Я бывал у неё два-три раза в неделю, по десять раз в день созванивались. В общем, старался держать руку на пульсе. В сущности, мама добилась всего, чего хотела в жизни. Единственное, чему она так и не научилась – это просто жить. Неужели это так трудно – просто жить. Да, для неё это было трудно. Никуда не бежать, никуда не спешить. Просто жить. Как сказал один врач: ходить в парк и смотреть на уток в пруду. Смешно. А я бы покупал ей яблоки, которые она очень любила. Носил бы кетостерил и моксонидин, выискивая аптеки, где они стоят дешевле. А дальше бы жизнь показала. Она же была в деда. А дед (её отец) прожил 89 лет.

В Четверке, куда мы, в конце концов, приехали, маму окружило много людей. Светили в глаза, брали анализы. Молоденький врач с модной бородой кричал: как вас зовут, как вас зовут. Мама, не открывая глаз, ответила: меня никак не зовут. Врач удовлетворенно хмыкнул. Казалось, она спала и не хотела просыпаться. Потом все вдруг куда-то ушли, и мы остались вдвоем. Я ходил по коридору, заходил в палату. Сколько времени это продолжалось – сказать не могу. Мне показалось, что очень долго. Потом пришла какая-то женщина, вероятно, санитарка или медсестра. Я помог ей переложить маму со стола на каталку, и мы поехали в отделение. Да, я ещё сбегал в аптеку и купил памперсы.

Рядом с дверью с кодовым замком висела табличка. На ней было написано: Отделение анестезиологии с 12 койками интенсивной терапии. Мне навстречу вышел врач. И он мне не понравился с первого взгляда. Бывает же такое. Возможно, это предубеждение. Но мне всегда казалось, что врач должен отличаться хотя бы минимальной интеллигентностью. А в этом было что-то зверообразное. Огромный мужик с грубыми чертами лица. Может быть, я в корне не прав, и это замечательный врач, подвижник своего дела. Я пишу о своих чувствах. Видимо, я ему не понравился тоже. Сначала он придрался к моей маске. О, какая у вас интересная маска, - сказал он. На мне была старая маска, которую я схватил впопыхах. Потом он устроил мне форменный допрос. Как это так, старая женщина могла отравиться корвалолом. Что, пошла в аптеку и купила? Ну да, - отвечал я, - пошла в аптеку и купила. А какие лекарства она принимала? Я стал перечислять. Он досадливо махнул рукой. Вы мне ничем не помогаете, - сказал он и скрылся в отделении. Но через минуту появился и был вежлив. Могу предположить, что ему показали результаты анализов. Дал мне список лекарств, которые я тут же купил в аптеке, и, буркнув: будем лечить, опять скрылся в отделении. Лекарства я отдал медсестре (жалко, что этот список, написанный аккуратным ученическим почерком, я потом выбросил), а она мне – мамину одежду, одеяло и покрывало. Сказала, чтобы завтра в девять утра я был в отделении.

Странно, но я был спокоен. Или просто ничего не чувствовал. Как-то добрался домой. Сначала на маршрутке, потом на метро и пешком. Одеяло и покрывало были тяжелыми, нести их было неудобно.

Будильник я завел на семь, но проснулся в начале седьмого. Побрился, принял душ и поехал в больницу. И опять – никакого предчувствия. "Мы делали всё, что возможно, в шесть тридцать она умерла". Небо не упало на землю, я не затрясся в рыданиях. Не произошло ровным счетом ничего. В голове пронеслось: ну вот, опять. Видимо, я настолько привык к потерям, неудачам, краху надежд, срыву планов, что смерть мамы просто легла на меня ещё одним грузом, который придется нести. Очень мало мочи было, - продолжил доктор, как бы оправдываясь. У неё же почечная недостаточность была, - подумал я, - мочегонное давать не пробовали? Но вслух ничего не сказал. Её будут вскрывать в судебно-медицинской экспертизе, они там как-то иначе режут, не так, как у нас, - продолжал доктор. Похоже, ему самому было интересно, от чего именно мама умерла. Как консервную банку. Маму будут вскрывать как консервную банку. Вы спуститесь в отделение токсикологии, там вам всё расскажут. Больше говорить нам было не о чем.

В отделении токсикологии меня встретил тот же молоденький бородатый врач. Вид у него был виноватый. Или, может, он мне просто сочувствовал. Он начал мне объяснять, что маму будут вскрывать в морге судебно-медицинской экспертизы. Это здесь рядом. Но когда именно – неизвестно. Поскольку сегодня суббота, а завтра – воскресенье. В общем, оставьте свой номер телефона, вам позвонят. Что я и сделал.

Стоял удивительно красивый зимний день. Ярко светило солнце, под ногами хрустел снег. Такие дни сейчас бывают нечасто. Я подумал, что умирать в такую погоду – несусветная глупость. Как будто это от неё зависело… Надо было что-то делать. Но что? Года три тому назад, летом я собирался на море. Мама сказала: вот ты уезжаешь, а квартира остается пустой. А у тебя там деньги лежат. Деньги действительно лежали. Когда на Украине началась вся эта заваруха, и банки стали массово банкротиться, я забрал деньги и хранил их дома. Не желая в очередной раз с ней заводиться, я сказал: ну, забери их. Она так и сделала. Но где-то между моей и её квартирой тридцать с лишним тысяч долларов испарились. Я даже не сильно и расстроился. Знал, кому поручал. Самое же смешное заключается в том, что банки, в которых эти доллары лежали, живут и здравствуют.

И вот, выйдя из больницы, машинально подумал: там же квартира пустая, надо забрать деньги, карточки. Всё-таки я был её сыном.

Ничего не изменилось со вчерашнего дня. Разбросанная одежда на стульях, грязная посуда в раковине, на столе в большой комнате тонометр и листок бумаги, на котором записаны показатели давления, на серванте разложены таблетки. Казалось, мама просто куда-то вышла.

Удивительно, но никто из моих близких не уходил из жизни после "тяжелой и продолжительной болезни". Умирали стремительно. Отец ушел на работу, а потом я увидел лишь памятник на его могиле. Хрупкую детскую психику решили не травмировать похоронами и всем прочим. Вот и мама не стала исключением. Может, в этом есть какая-то особая милость судьбы, но у меня никогда не было времени, чтобы принять неизбежное. Почему-то я вспомнил одну фотографию. За столом в нашей квартире сидит много людей. Возможно, это был чей-то День рождения или какой-то праздник. Ещё жив отец. Мама на этой фотографии изображена со спины. Что-то принесла из кухни и ставит на стол. Вдруг я подумал, что большинства этих людей уже нет на свете. А о тех, кто жив, я ничего не знаю. Все они ушли из моей жизни, остались только в памяти. А на фотографии родителям, их друзьям нет ещё и сорока. Все молодые, красивые. И никто не знает, что ждет их впереди. А я вот уже знаю. В сущности, ничего катастрофического, обычная жизнь, из которой они ушли. Теперь и мамы нет. Она была последней живой ниточкой, связывающей меня с прошлым. Единственным человеком, которому я мог сказать: а вот помнишь… Много было хорошего в той жизни. Правда, было это в другой стране, в прошлом веке. И наши поездки на море, и в Москву, и в Ленинград. Театры, музеи, куда она меня водила. И таблица умножения, которую мы учили на пляже в Евпатории. И старенький учебник английского языка Гундризера и Ланда с таблицей неправильных глаголов в конце, которые мы учили на пляже в Сухуми. Вообще, она научила меня любить знания. Не очень-то мне это пригодилось в жизни. Лучше бы просто любить… А потом всё пошло наперекосяк. Но это уже совсем другая история.

А потом были похороны. Что сказать… Похороны как похороны. Система отработана до автоматизма. Только плати деньги. Мне позвонила женщина из морга судебно-медицинской экспертизы и предложила свои услуги. Я согласился. По существующим правилам нужно было получить какую-то бумажку в прокураторе, без которой не хоронят. Девочка в прокуратуре сказала мне, что нужно сделать копии паспортов, моего, маминого, ещё каких-то бумажек. И я как дурак носился по всей округе в поисках ксерокса. А ни один ксерокс не работал из-за локдауна. В это время мне звонила дама из морга, мол, скорее, скорее, машина будет в 15.30. Но я успел. Вернулся в прокуратуру и сказал, что ни один ксерокс не работает. И мне всё сделали и без копией.

В гробу у мамы вид был серьезный и недовольный. Как будто она решала какую-то сложную задачу. Маму похоронили на том же кладбище, на котором полтора года назад мы хоронили Давида Григорьевича. Даже место оказалось недалеко от его могилы. Хотя я об этом не просил. Тридцать с лишним лет я ходил в гости к ним домой, теперь буду ходить на кладбище. Вот так жизнь прошла. Их и я моя в значительной мере.

После похорон обычно чувствуешь себя, как после тяжелой работы. Хотя ничего не делаешь. Так было и в этот раз. Пришли друзья. Мы посидели, помянули маму. В воскресенье был звонок на мамин номер. Звонила её коллега. Я сказал, что мама умерла. Потом было много звонков от сотрудников кафедры, на которой она работала. Я подумал, что маме бы это понравилось. Она ведь считала, что никому не нужна, и о ней все забыли. 22 января у неё должен был быть День рождения. И тоже были звонки, и всем я говорил, что она умерла. И мне сочувствовали. Потом отключил телефон.

В справке о причинах смерти написано: "отравление барбитуратами, намерение неизвестно". Больше ничего. А намерения и не было. Мама отказывалась принимать успокоительные таблетки (говорила: я совершенно спокойна), но принимала снотворные. Был холодный зимний день, ей не хотелось выходить на улицу, идти в аптеку. Под рукой оказался только корвалол. Да, она знала, что это слабое средство. Поэтому выпила его много. И ещё раз, и ещё раз. В какой-то момент количество перешло в качество. Много ли нужно было старой женщине. Просто был холодный зимний день. И ей решительно нечего было делать. Не домашним хозяйством же заниматься. Она привыкла к шуму, суете, постоянному общению. Тишина давила на неё. И она нашла способ, как уйти от этого. Могла бы меня позвать, но не стала. Она, страшно мнительная во всем, что касалось физического здоровья, совершенно не понимала ни своих, ни чужих чувств. Всю жизнь она от них убегала. В работу, карьеру, романы. Оказавшись в одиночестве, она не знала, что с ними делать. Мужик на её месте жахнул бы водки или коньяку, и всё было бы нормально. Но она нашла другой способ. Лучше бы она была обычной женщиной. Шила, вязала, заботилась о муже, варила борщи, пекла пироги. Нет, она умела и борщи варить, и пироги печь. Но не любила. Она была из породы тех сильных женщин, которые всю жизнь сетуют, что рядом с ними нет достойного мужчины. Очень гордилась тем, что сама себя содержит и не живет ни на чьем иждивении. Она была как зимнее солнце. Ярко светила, но слабо грела. Некоторых её свет ослеплял.

Часто, когда мы начинали спорить, вернее, когда уставали спорить, она говорила: я не понимаю, в кого ты такой упрямый? Отец твой не был упрямым, я – тоже, а ты в кого? Я смеялся и говорил, что ей лучше знать, в кого я такой. Мы часто спорили и даже ругались, но никогда не обижались друг на друга.

Но, конечно, во многом я её копия. Улучшенная или ухудшенная – судить не берусь. Ещё в большей степени склонный жить химерами и равнодушный ко многим вещам, которые составляют смысл и содержание жизни большинства людей.

Мамины химеры рухнули, и ей не для чего стало жить. Хотя она боялась смерти. Всякий раз, когда у неё поздно вечером подскакивало давление, она норовила вызвать скорую. До какой же степени надо было потерять инстинкт самосохранения, чтобы начать пить корвалол не каплями, а, не знаю чем, ложками? Наливать на глаз? Получается, сознательно она боялась умереть, а бессознательно – хотела? Хотя не верила она ни в какое бессознательное. А что, Мэрилин Монро хотела умереть? Или Джими Хендрикс? Если человек сознательно хочет умереть, он вешается, стреляется, прыгает с десятого этажа. Да мало ли что… А тут – корвалол. Просто был холодный зимний день, ей хотелось уснуть… Хотя какая разница…

А я – что? Сказал: опять корвалола перепила. Даже в интернете не посмотрел, чем это чревато. И ещё: не умею я говорить с врачами. Всегда смеялся над мамой, говорил: если ты лучше врачей знаешь, как тебя лечить, зачем ты к ним ходишь? Но, может, она была не так уж и не права? Что-то они знают, что-то умеют. Но далеко не всё. Вот выписали мне как-то антибиотик не той группы, промучился лишние две недели. Одна знакомая врач мне как-то сказала, что большинство людей думает, что медицина – это наука, а, на самом деле, это искусство. И как в любом искусстве, в медицине есть таланты, посредственности и бездари. А я привык доверять профессионалам, будь то электрик, сантехник или врач. Взять хотя бы мою соседку. Ведь дура дурой, но врач. И, наверное, кого-то вылечила.

В последнее время мама у меня спрашивала: ты не жалеешь, что не стал врачом? Вот уж не жалею совершенно. Медицина меня никогда не интересовала. И к врачам стараюсь обращаться только в случае крайней необходимости. И ни один врач мне ни разу в жизни ничего хорошего не сказал. Возможно, если бы рядом с мамой был не я, а кто-то другой, всё было бы иначе. Врачей тоже нужно мотивировать. А я лишь стоял и наблюдал за их действиями, считая, что они ЗНАЮТ. Но мама не боролась за жизнь. Вот что плохо. Такое ощущение, что с присущей ей силой воли она решила умереть – и умерла. А барбитураты – только повод. И медицина в этой ситуации была бессильна.

Иногда на маму нападал стих самобичевания, и она говорила: я – плохая мать, я ничего тебе не дала, всю жизнь только работала. Ну что ты, - отвечал я, - ты –замечательная мать. Никогда мне не мешала. И это – сущая правда. Все ошибки, все глупости в своей жизни я сделал самостоятельно. Правда, быть самостоятельным меня научила мама. Ребенком я был ей не очень интересен. Она хотела видеть во мне взрослого. Посвящала во все перипетии своей служебной и личной жизни, что, конечно, было совершенно ненужным и даже вредным. А потом вспоминала, что она – мать, и начинала воспитывать.

- Дура, - кричал я, - ты ничего не понимаешь.

- Чтобы я свою маму назвала дурой…

- Так бабушка и не была дурой, она была умной женщиной.

- А ну, извиняйся немедленно, проси прощения.

- Ну, извини, извини. Я больше не буду.

- Не "ну, извини", а извини.

- Извини, я больше не буду.

- Все кругом дураки, один ты – умный.

- Весь в тебя, весь в тебя.

         Высокие у нас были отношения. И всегда она убегала. И когда мне три года было, и когда – пять. И позже. Однажды пригласила в гости какого-то профессора, а сама ушла. И мне пришлось его часа два развлекать. А теперь убежала окончательно и бесповоротно.

Первые дни, проходя мимо стола, на котором лежит телефон, мне всё хотелось взять в его в руки, позвонить, спросить: как ты себя чувствуешь? И услышать в ответ: хорошо. Напомнить, что нужно измерить сахар. А то ты давно его не мерила. Услышать в ответ, чтобы я тепло одевался, вовремя ел, летом – далеко не плавал. Нужно время, чтобы привыкнуть, что этого уже не будет никогда-никогда-никогда-никогда.