Возвращение
I
Это было обычное задание. Простое и скучное. А иных ему и не поручали. В шутку он называл себя космическим ломовым извозчиком. Доставь, забери и пошел вон. Вот и вся его работа. Сначала он сердился, приставал к начальству, просил назначить его в экспедицию. Но начальство реагировало на его просьбы совершенно индифферентно. Мол, делай то, что тебе поручают, а не нравится – так и иди на все четыре стороны. Никто тебя насильно в Главкосмосе не держит. Видимо, по каким-то качествам или их отсутствию он не подходил для экспедиций. Грешил на психологов. Но те свои решения не объясняли. И он смирился. Летал, привозил, забирал. Утешал себя тем, что кому-то надо делать и такую работу. Так было и в этот раз. Нужно было доставить воду, продовольствие и прочие необходимые вещи для работы и досуга экспедиции на Проксиме Центавра b.
Всё шло как обычно. Ровно до того момента, как примерно на половине пути двигатель перестал работать. Что чувствует человек в консервной банке, заброшенной в глубины космоса? Он чувствует себя сардиной или шпротой. В памяти всплыли страницы инструкций. Пилоты заучивали их чуть ли не наизусть. Долгие часы занятий на тренажерах. Они отрабатывали варианты действий в случае любых, даже самых невероятных неполадок. Вот и сейчас почти автоматически он начал делать то, что предписывали инструкции в подобных ситуациях. Он был опытным пилотом. Не один десяток рейсов был у него за спиной. Случались и нештатные ситуации. Поэтому поначалу он даже не испугался. Лишь легкая досада портила ему настроение: эх, всё так хорошо шло и вот тебе раз. Испугался он только тогда, когда все действия оказались бесполезными. Двигатель не включался. Вся бортовая аппаратура была в норме. На электропитание грешить не приходилось. Его "Гепард" был надежным кораблем. Воды и еды на борту было достаточно, на целую экспедицию. Ему бы их хватило на долгие годы. Но мысль, что всю оставшуюся жизнь он должен будет провести в этой железной коробке, казалась ему невыносимой. Нет уж, - думал он, - разгерметизирую корабль и точка. Возбуждение сменилось апатией. Он поудобнее устроился в кресле и заснул. Потом проснулся. Вновь проделал все необходимые операции. Безуспешно. Двигатель молчал. Он усмехнулся. Это ведь Эйнштейн, кажется, сказал: повторение одних и тех же действий в надежде получить иной результат – безумие. Стало быть, я – безумен. Думай, - сказал он себе, - думай. Что могло произойти? Он стал вспоминать все свои нештатные ситуации, нештатные ситуации коллег. Многое было, включая пожары на борту. Но чтобы вот так, двигатель выключился и не включался – такого не было. Запустить его можно было разными способами. И он все испробовал. Ни один не помог. 
После он пытался вспомнить: сколько времени это продолжалось? Получалось, что вряд ли больше трех суток. Однажды он проснулся и услышал привычный звук работающего двигателя. Не задумываясь, он развернул корабль и устремился к Земле. 
115326/17 просит разрешения на посадку, - сказал он в микрофон. И услышал в наушниках: 115326/17, посадку разрешаю. Он сбросил скорость, выпустил шасси, почувствовал, как космолет коснулся земли, раскрылись тормозные парашюты. Вырулил на стоянку. Остановился, заглушил двигатели. Открыл люк, откинул бортовой трап. Ну, вот я и дома, - сказал он себе, - почти дома. Он любил эти моменты возвращения. Землю под ногами и небо над головой. И обычный воздух, которым просто дышишь, не думая о том, много его или мало. Его никто не встречал. Но это и не было удивительно. Ведь его и не ждали. Странным казалось то, что деревья были зелеными и солнце пекло по-летнему. Я ведь улетал в марте, - подумал он, - ещё снег лежал, а сейчас июнь или июль. Сколько же меня не было? По ощущениям вряд ли больше недели. Но может и больше? Не мог же я так ошибиться со временем? Хотя, когда летаешь на околосветовых скоростях, всякое может случиться. Но он привык доверять своему внутреннему чувству времени. Обычно оно его не подводило. Пожав плечами, он протоптанной в траве дорожкой отправился на пункт управления доложиться дежурному. 
Его встретил незнакомый плотный черноволосый мужчина лет пятидесяти в голубой униформе Главкосмоса. Новенький, наверное, из отставников, - подумал он, - раньше я его не видел. Он назвал свой номер. Дежурный долго что-то искал в компьютере, потом обернулся и сказал: знаете, я вас что-то не могу найти. Вы здесь недавно работаете? – поинтересовался он, - раньше я вас не видел. Да не так чтобы очень недавно, уже лет шесть, - ответил дежурный, - и я вас тоже не видел. Странно, - сказал он. Да, очень странно, - согласился дежурный. Вероятно, произошла какая-то путаница, вам надо подъехать в Управление. Сейчас туда едет мой помощник, он вас подбросит. 
II
Над вращающимися дверьми Управления, сквозь которые все время входили и выходили люди, кто в голубой униформе, кто в штатском,  на фасаде были прикреплены часы. Обычные часы, попеременно показывающие время, дату и температуру. Он бросил взгляд на табло и хотел, было, идти дальше, но вдруг замер. Что-то показалось ему странным. Какой сегодня день? Какой сегодня день? Он смотрел на часы и не верил своим глазам. Если часы не сломаны, то получается, что он отсутствовал на Земле 27 лет, 3 месяца и 4 дня. Он стоял и смотрел, как время на табло чередуется с днем, месяцем, годом и температурой. Ему захотелось присесть и он начал искать глазами скамейку. Да, вот она. Медленно он опустился, стараясь осмыслить произошедшее. Видимо, меня накрыло сверхмощной гравитационной волной. Это как в море, когда купаешься во время шторма. Волна накрывает тебя с головой и идет дальше, а ты выныриваешь на поверхность. Вот и со мной произошло что-то подобное. Астрофизики всё время спорили: есть ли такие волны в космосе или их нет? Теперь ясно, что есть. И тут его пронзило то самое чувство невероятного одиночества, которое он испытал там, в глубинах вселенной, сидя в кабине космолета с заглохшим двигателем. Только сейчас он обратил внимание, что люди одеты немного иначе, чем тогда, когда он улетал. И автомобили непривычных моделей проезжали по проспекту Гагарина мимо него. Он вдруг вспомнил пляж в Коктебеле, Кара-Даг, профиль Волошина и себя десятилетнего, смело бросающегося навстречу волнам. Как давно это было… Надо съездить как-нибудь, - подумал он, - теперь времени будет много. Он поднялся со скамейки и медленно побрел ко входу в Управление. 
Он шел по длинному хорошо знакомому ему коридору, стены которого за время его отсутствия перекрасили из нежно-зеленого в бежевый цвет. У двери с табличкой "Отдел транспорта" он остановился, глубоко вдохнул и вошел. Сидящая за компьютером девушка-японка вопросительно на него посмотрела. 115326/17, - представился он. Девушка застучала по клавишам. Зря ищете, скорее всего, меня там нет, - заметил он. Девушка подняла на него глаза. Он начал рассказывать свою историю. И чем дольше он говорил, тем шире раскрывались глаза девушки. Она встала из-за стола, подошла к шкафу и стала оттуда доставать канцелярские книги, скоросшиватели с бумагами. Когда вы улетели? - спросили она. 6 марта 23.. года. Она раскрыла одну из книг и стала листать страницы. А связь с вами была потеряна, - она провела пальцем вдоль строки, - 10 марта 23.. года. Всё верно, - сказал он. Девушка замолчала, видимо, не зная, что ещё сказать. А кто сейчас начальник отдела? – спросил он, желая прервать неловкое молчание. 
- Товарищ Петров. 
- Евгений Николаевич Петров? – уточнил он. 
-Да, - ответила девушка. 
- Могу я ним поговорить? 
- Да, конечно. 
Он вышел в коридор, постучал в соседнюю дверь и, не дожидаясь ответа, вошел. За письменным столом сидел совершенно лысый мужчина в очках и что-то писал. Он отдаленно напоминал того Женьку Петрова, с которым он поступал в Училище космолетчиков, четыре года грыз гранит всяческих наук, учился летать на всем, что может летать и что не может. А потом, молодыми, двадцатилетними они пришли в Главкосмос, мечтая прокладывать космические трассы и летать туда, куда до них ещё никто не летал. 
Привет, Женьк, - произнес он негромко. Мужчина поднял голову от бумаг и сделал движение рукой, как будто хотел разогнать дым. Потом он закрыл глаза и вновь открыл. Снял очки, тщательно протер стекла носовым платком и вновь водрузил их на нос. Это я, Женька, я не призрак, вот тебе моя рука. И он протянул руку. Петров осторожно пожал его руку. Откуда ты, - спросил он, сжимая ладонями голову, закрывая и открывая глаза, словно человек, желающий проснуться, но не могущий это сделать. 
- Успокойся, не с того света. Меня накрыло гравитационной волной, а потом отпустило. Вот я и вернулся. Эти волны действительно существуют.
- И свалился как снег на голову в конце квартала. А у нас план горит. Господи, что я несу. Петров вскочил из-за стола, подбежал к нему, схватил за плечи. 
- Это действительно ты? И ты живой?
- Живой, как видишь. 
- Вот так номер. А твоя рожа, между прочим, красуется на стенде "Наши герои". Можешь пойти полюбоваться.
- Ничего, скоро снимут. Какой я герой… Просто нештатная ситуация. Со всяким может случиться.
- Я бы не назвал эту ситуацию нештатной. Это, друг мой, нечто совсем иное.
- Что же это, по-твоему?
- Я бы сказал, что это – чудо. Самое настоящее чудо. И произойти оно могло только с тобой.
- Я не верю в чудеса. И почему чудо могло произойти только со мной?
- Хочешь, я открою тебе один маленький секрет?
- Валяй. Обожаю всяческие секреты и тайны.
- Ты много раз просился в экспедицию, но тебе всегда отказывали. Как ты думаешь: почему?
Он пожал плечами.
- Думаю, психологи были против. И моральный облик у меня не очень.
- Не в психологах дело и не в твоем моральном облике.
- Тогда в чем?
- Просто ты – самый невезучий человек во Вселенной. Посылать тебя в экспедицию – ставить под угрозу её безопасность. Помнишь, когда мы были курсантами, то все ходили в самоволку, а наряды вне очереди получал только ты. И на губе сидел только ты. За всех нас.
- Помню-помню. Вы мне ещё пирожки приносили и коньяк в бутылке из-под лимонада. Просто майор Окрошко меня почему-то невзлюбил и постоянно придирался.
- Послушай, Саша. Наша с тобой профессия – умирающая. Ничего героического в ней не осталось. Весь ближний космос обслуживают автоматы. Скоро и дальний они будут обслуживать. Каждый день стартует десяток бортов и столько же приземляется. Бывают неполадки, нештатные ситуации, аварии. Все бывает. Но чтобы бесследно пропал космолет с пилотом, а спустя двадцать семь лет пилот появился у меня в кабинете, такого, извини меня, не было. 
- Что ты хочешь этим сказать? Что господь бог явился ко мне в виде гравитационной волны, взял меня за шиворот и немного подержал, всего лишь двадцать семь лет по земному времени, чтобы я задумался о своей грешной жизни?
- А хоть бы и так. 
- Уж не уверовал ли ты? Может, в церковь ходишь и свечки ставишь? 
- А это не твое дело.
- Хотя ты прав. Я действительно о многом передумал и многое понял за эти три дня. Пережил своего рода духовное прозрение. Хотя, думаю, что бог тут ни при чём. Просто на грани жизни и смерти обостряются и чувства, и мысли.
- И что ты понял?
- Понял я, что смысл не в том, чтобы как можно глубже забраться в космос, а в том, чтобы тебя кто-то ждал на земле.
- Стареешь, брат, стареешь. Такие речи – и от тебя. Ты ж у нас всегда гусаром был.
- Если и был, то, боюсь, весь вышел. И потом, слухи о моем гусарстве сильно преувеличены. Ладно. Ты лучше расскажи, что тут без меня происходило.
- Это где? На земле что ли?
- Ну да, на нашей голубой планете.
- Странно, что ты не заметил, что нашей с тобой планете уже давным-давно ничего не происходит. Здесь просто живут люди. Все происходит там, откуда ты вернулся. Только я не понимаю, что мы в этом космосе ищем? Там ведь нет ничего, кроме пустоты и камней.
- Что мы там ищем? Я тебе скажу что. Помнишь старинные сказки об инопланетянах, которые якобы прилетали на Землю и то ли принесли сюда жизнь, запустив эволюцию, то ли поделились своими знаниями с нашими обезьяноподобными предками, то ли скрестились с ними. 
- Помню. И что?
- А то, что эти инопланетяне – мы. Человечество должно наполнить жизнью пустоту с камнями, именуемую космосом. В этом смысл его существования. Фаллосы наших ракет проникают в глубины Вселенной, разнося семя жизни по самым удаленным её уголкам. Жар нашего либидо превратит ледяную пустыню в цветущий сад.
Всё это он произносил с пафосом докладчика на торжественном собрании.
Петров аж сломался от смеха. Он пытался остановиться, но не мог. Слезы катились из его глаз. Отсмеявшись, он сказал: теперь я окончательно убедился, что ты – живой человек, а не призрак. Узнаю курсанта Рязанцева. Фаллосы наших ракет… И он вновь захохотал. Да уж, двадцать семь лет монашеской жизни – это кое-что значит. Но если серьезно, не кажется ли тебе, что бросив все силы на покорение космоса, мы забыли о Земле.
- Что ты имеешь в виду?
- А то, что упразднив частную собственность, стерев государственные границы, в общем, уничтожив всё то, что сдерживало развитие человечества, и, совершив гигантский скачок в области науки и техники, мы, тем не менее, в социальном отношении живем примерно так, как жили люди в середине ХХ века. На нашей планете царит застой. Всем управляет партийная бюрократия.
- Скажи об этом на партсобрании, мой милый троцкист.
- Говорил, много раз говорил.
- И что?
- Все со мной согласны, но ничего не меняется. В глубине души всех всё устраивает. Никто не хочет изменений.
- А тебе не кажется, что мы просто пока не научилось обходиться без бюрократии. Классики думали, что стоит только упразднить частную собственность, как исчезнет и государство, и все формы принуждения им порождаемые. Во всяком случае, мы их так поняли. Но жизнь оказалась сложнее. Думаю, рано или поздно люди спустятся с небес и займутся земными делами. Но когда это произойдет, ни ты, ни я не знаем. И как там у Маркса: человечество ставит перед собой только те задачи, которые может решить. Когда земляне научатся обходиться без бюрократии, они её ликвидируют. А пока остается терпеть.
Они замолчали. 
- Ну, а мне как быть, Женя, - прервал он молчание.
Тот пожал плечами.
- Да никак. Создадут комиссию из академиков. Замучают тебя отчетами и расспросами. Да и медики наверняка проявят интерес к твоей скромной персоне. Только всё это чепуха. То, что произошло с тобой, если тебе не нравится слово "чудо", статистическая погрешность. И на её основании нельзя делать какие-либо выводы. 
- Ты хочешь сказать, что если бы борта пропадали десятками, а потом, спустя много лет, возвращались, то только тогда можно было бы говорить о какой-то закономерности? 
- Вот именно! Ты объясняешь произошедшее с тобой гравитационными волнами. Но ведь на этом участке летают уже не одно десятилетие. И ничего подобного тому, что произошло с тобой, не было. И если дело в гравитационной волне, то с какой периодичностью она возникает? Раз в сто лет, тысячу, миллион? И где её следы, если не считать твоего исчезновения и появления? Не может же такой мощный всплеск гравитации остаться незамеченным. А астрономы не зафиксировали каких-либо изменений в той области космического пространства, где была потеряна связь с тобой. Ты просто пропал неизвестно куда, а потом появился в моем кабинете.
- А может…
Петров поморщился.
- Поиски внеземного разума ведутся уже не одно столетие, но пока результатов нет. Если за тем, что произошло с тобой, стоит какая-то физика, то нужен ученый масштаба Эйнштейна, чтобы во всем этом разобраться. Сейчас таких нет. В общем, ещё одна загадка Вселенной. Пусть комиссия этим занимается. А наше дело маленькое: бери больше – кидай дальше. Пока летит – отдыхай. Мы – транспортники.
- Я бы хотел съездить домой в Н-ск, ведь столько лет не был.
- Ха! Да ты можешь ехать куда угодно. Ты – призрак, миф, фантазия, дым и туман. Только сначала я должен представить тебя нашему директору. Без него тебя не оживить.
- А кто сейчас директор?
- Сейчас директор – доктор профессор Карл-Хайнц Циммерман. Уникальная в своем роде личность, скажу я тебе.
Доктор профессор Карл-Хайнц Циммерман оказался маленьким круглым человечком с густой черной шевелюрой. А его лицо украшали загнутые вверх усы a la кайзер Вильгельм II, придававшие ему воинственный вид, совершенно не вязавшийся с его полной фигурой. Слушая рассказ Рязанцева, он бегал по кабинету, вздевал руки вверх, хватался за голову и все время повторял: невероятно, фантастика! Потом успокоился, уселся в кресло и сказал: я немедленно проинформирую Центральное Управление. И еще раз повторил: невероятно. Рязанцев хочет съездить к себе домой в Н-ск, - заметил Петров. Пусть едет, думая о чем-то другом, сказал Циммерман, но будет постоянно на связи. Он может понадобиться в любой момент. И вот ещё что, - он посмотрел на Рязанцева, - зайдите в бухгалтерию. Я им позвоню.
Выйдя из кабинета Циммермана, они расхохотались. Вот что значит немец, - смеясь сказал Петров, - сразу зрит в корень. А то мы всё о высоких материях, а о деньгах-то и не подумали. Иди в бухгалтерию и готовься.
- К чему, Женя?
- Как к чему? К вселенской славе, дурак. Я так и вижу заголовки: "вернувшийся с того света", "воскресший из мертвых" и тому подобную чушь.
- Слушай, а мне случайно Героя Вселенной посмертно не дали?
- Не дали. А за что тебе давать Героя? Ты ведь ничего героического не совершил, просто исчез и всё. Зато теперь, возможно, дадут при жизни. У нас ведь любят наказывать невиновных и награждать непричастных.  

II

Да, нам звонил товарищ Циммерман, - сказала ему в бухгалтерии корпулентная дама с высокой прической и яркой помадой на губах. Но мы не можем выплатить вам деньги, потому что вы не существуете.
- То есть как это не существую, - удивился он, - можете руками меня потрогать, пульс проверить.
- Вы юридически не существуете, - поморщилась дама, - по закону вы мертвы. А мы не можем выплатить зарплату покойнику, тем более за столько лет.
Ну вот, началось, - подумал он, - наш милый, родной абсурд.
- Что же мне делать? – спросил он.
- Вам надо через суд доказать, что вы живы. И если суд примет положительное решение, мы выплатим вам всю сумму.
- А если отрицательное?
Дама промолчала.
- Простите, как вас зовут?
- Лидия Генриховна.
- Лидия Генриховна, но если я мертв, а умер я при исполнении служебных обязанностей, то ведь положена компенсация, не так ли?
- Компенсация выплачивается членам семьи или родственникам покойного. А  в вашем личном деле в графе "члены семьи и родственники" стоит прочерк, - сказала она злым голосом одинокой женщины, - и потом, вы же не мертвы, а живы. Так что вам компенсация не полагается. Мы бы её давным-давно выплатили, если бы было кому.
- То есть получается, что я недостаточно жив, чтобы получить зарплату, но недостаточно мертв, чтобы была выплачена компенсация? Не кажется ли вам эта ситуация абсурдной?
- Кажется. Но что я могу сделать? Таков закон.
- Ладно, давайте зайдем с другой стороны. Последнюю зарплату я получил 16 февраля 23.. года, связь со мной была потеряна 10 марта. За этот период мне ведь тоже что-то полагается? 
- А это вариант, - сказала Лидия Генриховна, - но я должна посоветоваться с главбухом.
В соседней комнате за закрытой дверью они долго совещались. Потом вышли двое. Лидия Сергеевна и невысокая худощавая женщина, посмотревшая на него с любопытством и тут же скрывшаяся в кабинете.
Это можно сделать, - сказала Лидия Генриховна и начала что-то подсчитывать на калькуляторе, одновременно поглядывая на экран монитора и щелкая мышкой. Наконец, зажужжал принтер, она взяла вылезший лист бумаги, расписалась на нем и поставила печать.
- Идите в кассу.
- Огромное вам спасибо. Но у меня есть ещё одна маленькая просьба.
- Какая?
- Видите ли, - начал он самым проникновенным тоном, на который только был способен. Мне бы хотелось отметить свое возвращение на землю. Всё-таки столько лет не был. И мне было бы очень приятно, если бы вы составили мне компанию. Какой ресторан вам больше нравится? "Лунная радуга" или "Южный Крест", если, конечно, они ещё существуют.
И он уставился в вырез её блузки.
- Существуют, - заулыбалась Лидия Генриховна, - но я ни там, ни там не была.
- Хорошо, тогда давайте в восемь в "Южном Кресте".
- До вечера.
И она впервые за все время их беседы с интересом на него посмотрела.
В К-ове, жизнь которого вертелась вокруг Управления и космопорта, даже названия кабаков были космическими.
Он впервые в жизни держал в руках бумажные деньги. Формально они существовали, но фактически давным-давно вышли из употребления. С любопытством он смотрел на разноцветные бумажки с изображениями Леонардо да Винчи, Эйнштейна, Циолковского, Королева, Гагарина. Пересчитал купюры. Должно хватить и на ресторан, и на билет на поезд, и ещё на первое время останется. Лидия явно не поскупилась. 
Он провел руками по щекам, ощутил жесткую щетину и усмехнулся. Двадцать семь с лишним лет не брился. Это как после Нового года, - подумал он, - все продукты в холодильнике моментально становятся прошлогодними. Интересно, я также постарел как Женька или остался прежним? Он подошел к окну и попытался разглядеть свое отражение. Впрочем, свое старение мы замечаем, встречая друзей и знакомых, которых не видели много лет. А в зеркале видим себя двадцатилетними. Именно поэтому я никогда не любил ходить на встречи одноклассников и тому подобные мероприятия. Помнишь мальчика, а видишь немолодого человека. И думаешь: неужели и я такой же?
Нужно привести себя в порядок и хоть немного поспать, а то я свалюсь в ресторане. Неудобно будет перед Лидией. И он отправился в гостиницу летного состава. 

III

Поезд прибывал в Н-ск рано утром. Он мог бы полететь самолетом, но мысль, что придется подниматься в воздух, казалась ему невыносимой. Так всегда бывало после приземления. А потом опять хотелось летать. Больше всего он боялся, что его дом могли снести. Или вселить людей в его квартиру. Тогда пришлось бы снимать жилье, до тех пор пока его не восстановят в правах живущих, а денег было не много. 
Дом, в котором была расположена его квартира, был старым и находился на самой окраине города. Ему неоднократно предлагали квартиру в современном доме, оснащенном разными умными электронными штучками, но он всякий раз отказывался, потому что из его окон был виден лес. 
Только бы всё было в порядке, только бы всё было в порядке, - повторял он про себя под стук вагонных колес. И всё оказалось в порядке. К двери его квартиры просто была приклеена бумажка с печатью. И больше ничего. Его старое жилище никому не понадобилось. Ну, и хорошо. Он сорвал бумажку, открыл дверь. Вот я и дома, - подумал он. На тумбочке в прихожей лежал пожелтевший номер "Правды" с поздравлением женщин с праздником 8 марта. В раковине на кухне стояла покрытая паутиной чашка. Даже холодильник работал, как ни в чем не бывало. В нем стояла кастрюлька с засохшими котлетами, пол-лимона в розетке и початая бутылка водки на полочке в дверце. Из-за этих котлет я и не стал отключать холодильник, - вспомнил он. Решил, что не испортятся, пока я слетаю туда-сюда. И надо будет заплатить за электричество и всё остальное. Это сколько ж долгов накопилось за столько-то лет. Просто неприлично. 
Он заварил, найденный в кухонном шкафу чай. Попытался извлечь из окаменевшего лимона хоть каплю сока. Безуспешно. Котлеты же есть не рискнул. .
Какое же это счастье – спать в своей квартире на своем диване, - подумал он, закрывая глаза.
Проснулся ближе к вечеру. Окна выходили на запад, и сквозь шторы в комнату проникал яркий солнечный свет. Лениво потянулся, встал. Решил узнать, что делается в мире и его окрестностях. Начал читать заголовки во вселенской сети.
"Рабочая поездка товарища Ли И на Нептун". 
"Завершен сбор ранних зерновых на Венере".
"Гастроли театра Ковент-Гарден на Марсе".
"Отборочный матч Чемпионата солнечной системы по футболу между сборными Сатурна и Юпитера завершился вничью со счетом 0:0".
"Роман Никодима Федорова "Они были первыми", посвященный героическим будням первопроходцев космоса, выдвинут на Межгалактическую премию в области литературы".
Роман с таким названием точно читать не стоит, - подумал он, - и так заранее всё известно. Опытный начальник экспедиции, юный стажер. Преодоление трудностей. Всё заканчивается хорошо. Сколько ж подобной макулатуры написали. И до сих пор пишут. Но кому-то же такие романы нравятся.
"Загрязнение космоса достигло таких масштабов, которые вскоре могут сделать невозможными какие-либо полеты". Триста лет об этом говорят и ничего не делают. Когда припрет по-настоящему – тогда и займутся.
Решив, что в мире не происходит ничего заслуживающего внимания, он решил пройтись. За время его отсутствия в окрестностях его дома ничего не изменилось. На том же месте был универсальный магазин. И парикмахерская, химчистка, прачечная, аптека. 
Он купил еды, приятно удивившись понизившимся ценам. Этак и до коммунизма скоро дойдем, - подумал он. И тут же возразил себе: чушь. Коммунизм – это не цель, не состояние, а процесс. Бесконечный процесс созидания. Наши предки почему-то считали, что коммунизм означает материальное изобилие и доступность благ для всех без исключения. Но это проистекало от их бедности. На самом деле, коммунизм – это общество, в котором отсутствует деление на "мы" и "они". "Мы" – это мы. А "они" – это власть в самом широком смысле, некие высшие силы, которых мы наделяем своими достоинствами. Почему мы отделяем свои лучшие качества и присваиваем их другим? Загадка. Возможно, это своего рода атавистическая привычка, следствие тысячелетий борьбы за существование. Просто очень долго человек чувствовал себя маленьким и слабым по сравнению с природой. Мы давно уже не маленькие и не слабые, но привычка осталась. Никто не считает, что власть партийной бюрократии зиждется на божественной воле. Но ведь мы воспринимаем эту власть как нечто само собой разумеющееся. Чуть ли не как явление природы. Да и наши небожители не склонны ставить под сомнение свою власть. А что касается бесплатности, так ведь глупо брать деньги с самих себя. Вот когда только "мы" и останемся, исчезнут и деньги. Или сначала исчезнут деньги, а потом останемся только "мы"? С этой мыслью он возвратился домой и вдруг вспомнил, что не сделал самого главного.

IV

- Это я, - сказал он в телефон, услышав сказанные таким знакомым голосом слова: "да, слушаю".
- Ты где?
- У себя дома.
- Я хочу спросить: где ты пропадал столько времени? 
Это был голос любящей и заботливой жены, переживающей из-за того, что муж обещал быть дома в шесть, а уже одиннадцать, но его всё ещё нет дома. Неужели она меня ждала все эти годы? – подумал он.
- Долго рассказывать. Одним словом, моя командировка несколько затянулась.
- Придешь?
- Если пригласишь.
- Конечно, приходи. И, взяв себя в руки, сухо добавила: буду очень рада тебя видеть.
На следующий день, держа в руках букет цветов, он звонил в знакомую дверь. Зачем он купил цветы – он и сам толком не знал. Их отношения дошли до той стадии, когда мужчина дарит женщине цветы и делает подарки исключительно для того, чтобы загладить свою вину. И сейчас он что ли чувствует себя виноватым? Просто не хотелось приходить в дом с пустыми руками.
Они сидели на кухне, на её кухне, где все вещи стояли на своих местах, а чистота была сродни чистоте операционной. Он всегда восхищался её умением создавать идеальный порядок, совершенно ему чуждым. Вот и тогда так было, - подумал он, - перед моим отлетом. Только тогда мы в очередной раз выясняли отношения. Хотя от их отношений остались только мучительные для них обоих разговоры.
Она совсем не изменилась, - подумал он, - только поправилась немного. Но это в порядке вещей. 
Он рассказал, что с ним произошло. Она даже не удивилась. Наверное, как и Женька, считала, что такие истории просто обязаны с ним происходить. Или просто не показывала своего удивления. Он вообще была очень сдержана в проявлении чувств.
-Ты, наверное, уже бабушка, - спросил он, - не решаясь спросить: замужем ли она?
- Нет, но скоро стану. Машка должна родить в ноябре.
- А кто муж?
- Чей? Мой?
- Машин, ну, и твой тоже.
- Её – инженер в Главкосмосе. А мой – экономист в Мостострое.
- Ну, да. За пилота ты бы ей никогда не позволила выйти замуж.
- Не очень-то она меня и слушается. Но я бы, конечно, была против пилота.
Он вдруг подумал, что если бы тогда она просто его обняла и сказала: не улетай, он бы и не улетел. Написал заявление, мол, прошу перевести меня должность, не связанную с полетами. Никто бы его удерживать не стал. Он мог спорить до хрипоты с кем угодно и о чем угодно, но перед чувствами всегда пасовал. Но она не такая. Она – очень гордый и независимый человек. И у неё мужской характер, и полное отсутствие того, что принято называть женскими слабостями. Вот она мне и демонстрировала свою независимость. А мне очень важно было знать, что я ей нужен. Каждый мужчина хочет быть центром мироздания для женщины. И я в этом смысле не исключение. А у неё была цель. Девочки ведь в детстве играют в куклы. Эта кукла – мама, эта кукла – папа. Эта кукла – дочь, а эта – сын. А потом девочки взрослеют и превращают свои мечты в реальность. Она строила свой дом и построила, в конце концов. А я был для неё строительным материалом, но хотел быть всем. И она нашла мне замену. С этим ничего не поделаешь. Так женщины устроены. Ты хотел невозможного, - сказал он себе. Но ведь она была для тебя всем, - мысленно возразил он, - ты не мыслил жизни без неё. Ты полагал, что главное – это то, что вы вместе. А остальные проблемы как-нибудь сами собой разрешатся. И ошибся. И ещё ты хотел, чтобы у вас всё было по-настоящему. Тебе казалось, что она хочет строить декорации. Ты и сейчас считаешь, что она построила декорации и живет среди них, всё время находясь на сцене. Повинуясь чувству долга, постоянно играет роль. Кто ей только внушил это чувство! Она ведь другая, совершенно другая. И ты знаешь, какая она настоящая. А она – не знает. Или просто боится быть собой. Потому что если признается, то окажется, что её дом – декорации из картона. 
- И ты по-прежнему трудишься в своем НИИ биологических проблем? И вы всё ещё изобретаете эликсир то ли бессмертия, то ли вечной молодости? Наверное, уже доктор и профессор?
С языка чуть сорвалось: как Карл-Хайнц Циммерман. Он всегда немного иронично относился к её научным занятиям, сам не зная почему. Хотя она жила наукой и постоянно держала его в курсе и научных, и рабочих проблем.
- Никакой эликсир мы не изобретаем. И ты это отлично знаешь. Просто изучаем старение и стараемся его замедлить. И я не доктор и не профессор. Машка в детстве часто болела. Не до того было.
- Ты и без эликсира замечательно выглядишь.
- Думаешь без? Ха!
- Значит, что-то изобрели. Поздравляю. Стало быть, Нобелевка у тебя в кармане.
-Ну, этим не только я занимаюсь. И не только наш институт. И потом, это дело небыстрое. Может быть, лет через двадцать они созреют.
В кухню вошел большущий черный котище и запрыгнул ему на колени. Вот, - подумал он, - самое близкое ей существо в этом доме.
- Какой красавец. Он погладил кота.
- Да, это наш Макс.
- Собственно, зачем нужна эта вечная жизнь? Чем она отличается от смерти? И то и другое вечное. Жизнь тем и хороша, что ограничена во времени. Жить вечно – нестерпимо скучно. 
- Ты не прав. Творческому человеку никогда скучно не будет. 
- Это творческому. Сколько таких? А я вот человек нетворческий. Обычный пилот. Теперь уже, скорее всего, бывший. Для чего мне жить вечно?
- Ну, хотя бы для того, чтобы летать туда, куда сейчас долететь невозможно из-за естественных пределов жизни. Вселенная безгранична.
- О, нет. Спасибо, налетался. Полжизни в космосе провел. Зачем мне это нужно было? 
Она пристально на него посмотрела и слегка улыбнулась. Ничего не сказав, ушла в комнату и вернулась с альбомом фотографий. Он с интересом разглядывал фотографии людей, которых знал, и без интереса людей ему неизвестных. 
- Это твой муж? Он указал на фотографию крупного мужчины с короткой стрижкой и в очках в массивной оправе.
- Да, это Олег.
- Очень представительный мужчина. Непременно станет большим начальником.
- Он скоро придет. Посиди ещё. Я вас познакомлю.
Он допил кофе и стремительно встал из-за стола. Кот прыгнул на пол и мяукнул.
- Знаешь, я, наверное, пойду. Столько дел накопилось. Давненько я на земле не был. Рад был тебя видеть. 
- Ты приходи, обязательно приходи. Посидим вместе. Я тебя со всеми познакомлю.
- Да, конечно. Обязательно приду. Вот только с делами немного разделаюсь.
Мне не в чем её упрекнуть, - думал он, спускаясь по лестнице. Она – обычный земной человек, думающий о своем будущем, о будущем своих близких. Это ты вечно витал в облаках, даже когда стоял на земле. Хотел того, чего на свете нет и быть не может. И не надо жить вечно. Если жить вечно, есть риск остаться совсем одному. Даже если когда-то близкие тебе люди живы. Продержи меня эта чертова волна чуть дольше, я бы здесь ни одного знакомого лица не нашел. Я обжегся об неё, о свои чувства к ней. Ни с кем я не был так близок, как с ней. И уже никогда не буду. Иногда мне казалось, что мы можем читать мысли друг друга и понимать друг друга без слов. Видимо, я ошибся. Жизнь – это цепь потерь и ничего больше. Надо  признать этот факт, как бы горек он ни был. 
Зачем ты к ней ходил, - спросил он себя, - только разбередил раны. И тут же возразил: нужно же было поставить точку. Хотя он их столько раз ставил, что образовалось длинное многоточие. 

V

Его вызвали на заседание Комиссии. Пришлось ехать в К-ов. Ради такого случая он взял с собой форму и все свои регалии. И в зал, где заседал ареопаг академиков, вошел при самом полном параде. Однако дискуссия шла вяло. Ему задавали вопросы, он отвечал, если знал что сказать. На некоторые вопросы у него ответов не было. Ему казалось, что членам комиссии совершенно не интересен ни он, ни его история. Мучили его недолго. Вряд ли больше часа. Потом, поблагодарив, отпустили. Написанный им отчет он передал Петрову. Медики тоже им заинтересовались. Обследовали с головы до ног со всех сторон всеми возможными способами и ничего не нашли, кроме естественных возрастных изменений.
Он вернулся в Н-ск и стал ждать. Вскоре позвонил Петров.
- Старик, у меня для тебя новости, - сказал он преувеличенно бодрым голосом.
- Как всегда хорошие и плохие?
- Ты угадал.
- Тогда начинай с хороших.
- На самом верху принято решение выплатить тебе всю сумму за все годы и платить среднюю зарплату пока вся эта история не закончится.
- Как же можно выплачивать деньги покойнику? Вспомнил он Лидию Генриховну.
- Подожди. Я тебе еще не сообщил плохую новость.
- Не томи. Говори скорей.
- Понимаешь, мнение членов комиссии разделилось. Академик Фомин считает, что ты все эти годы где-то болтался в космосе. А то, что по твоим ощущениям прошло три дня, – ошибка восприятия. С технической точки, зрения это совершенно невозможно. Да и Фомин уже в маразме. Поэтому его мнение можно в расчет не принимать. Остальные – кто в лес, кто по дрова. Одни согласны с твоей версией и убеждены, что ты попал в сверхмощную гравитационную волну. Другие предполагают контакт с братьями по разуму. Ни то ни другое, как ты понимаешь, не доказуемо.
- В общем, всё, как ты и предсказывал.
- Да. Но из этого вытекает большая проблема. Налицо угроза безопасности полетов. И надо принимать меры. А что делать – никто не знает. Все члены комиссии согласны с тем, что вероятность повторения того, что произошло с тобой, крайне низка. Поэтому принято решение… - Петров замолчал, - в общем, принято решение засекретить твой случай. И тебе придется какое-то время пожить как бы на нелегальном положении. Ровно до тех пор, пока не будут внедрены автоматические системы. Тогда тебя рассекретят. Деньги тебе будут перечислять через третье лицо. Можешь не беспокоиться.
- Стало быть, трубы и литавры отменяются.
- Да, пока отменяются.
- А тебе не кажется, что если открыто рассказать о том, что со мной произошло, то может найтись умная голова, которая во всем разберется. Я понимаю, что все академики – гении, но все гении – академики. 
- Возможно, ты прав. Но есть законы, инструкции. Если есть угроза безопасности полетов, то их нужно приостанавливать вплоть до её устранения. А в данном случае ничего сделать нельзя. По-сути, это означает конец пилотируемой космонавтики. Останутся без снабжения все экспедиции в дальнем космосе. Придется их возвращать. Это конец всей космической программы, ты понимаешь?
- А может, то, что произошло со мной – это намек. Мол, ребята, не лезьте дальше. Это не ваша территория. 
- Посмотрим. Если подобные случаи будут повторяться – тогда да. Но ведь в то же время это будет означать, что мы не одиноки во Вселенной. 
- Кстати, - Петров переменил тему, - тобой одна дама интересуется. 
- Кто такая?
- Лидия Генриховна из бухгалтерии. Всё пристает ко мне: как ты и что ты. И куда пропал.
- А ты что?
- Делаю загадочное лицо и смотрю вверх. Может, дать ей твои координаты?
- Дай. Впрочем, нет, пока не давай. Я подумаю и тебе скажу. 
- Как хочешь. 
- А как поживает наш Карл-Хайнц?
- У него всё замечательно. Носится по Управлению как робот-веник и мешает работать. Уму непостижимо, откуда в человеке столько энергии.
- Привет ему передавай.
- Непременно. Будь здоров, старик.
- И ты не хворай.
VI

Наступила спокойная и размеренная жизнь. Он привел в порядок квартиру. Чтобы не скучать, в местном Доме пионеров договорился вести кружок юных космолетчиков. Ей он больше не звонил. И она ему тоже не звонила. В конце лета махнул в Коктебель. Из того что он помнил, осталось только море и Карадаг. Всё остальное перестроили. 
Он с детства любил море. В отличие от космоса, который всегда казался ему холодным и враждебным, море было для него живым. Сидя на берегу, он наслаждался шумом прибоя и любил наблюдать, как диск Солнца опускается в воду. В эти моменты ему было грустно и в то же время как-то горько-радостно. Вот есть я, - говорил он себе, - и есть море. И даже когда меня не будет, волны все также будут накатываться на берег. Так было и тысячу лет назад. И будет тысячу лет спустя. Здесь были и греки, и генуэзцы, и турки, кого только не было. И все они видели те же горы, море, волны и как садится солнце. Значит, между нами существует какая-то незримая связь. Связь между всеми людьми, которые когда-либо жили на земле. 
Он смотрел на темное небо. Луна то скрывалась за облаками, то выходила из-за них. Яркие крымские звезды казались совсем близкими. Странная жизнь, очень странная жизнь у меня, - подумал он. Чего я хотел? Спрашивали ли у меня в детстве: кем ты хочешь стать? Не помню. А если бы спросили, то просто пожал плечами. Никем не хотел. Хотел просто быть. И вот теперь меня нет. Или наоборот: я очистился от всего внешнего и стал собой. Есть только я, это темное небо со звездами, море, горы и больше ничего. Я всю жизнь хотел невозможного, - в который раз сказал он себе. Какой-то невероятной подлинности бытия. Хотел жить по-настоящему. А что такое "настоящее"? – спросил он себя. Море настоящее, горы настоящие, небо настоящее. Но не в них дело. Ты хотел видеть настоящее в себе, в близких людях. Настоящее, - он попытался сформулировать, - это то, в чем проявляется суть человека. Нечто, очищенное от сиюминутной выгоды, желания казаться, нравиться, производить впечатление. Пожалуй, настоящее – это ощущение внутренней правоты, согласия с собой, которое невозможно без полной искренности. Не очень точно, но лучше, пожалуй, не получится. И ты хотел видеть эти качества в окружающих тебя людях. Не слишком ли ты к ним требователен? Он задумался. В конце концов, - сказал он себе, - каждый выбирает свой путь. Твой путь не сулит ни радости, ни успехов, ни счастья. Но этот путь, - он усмехнулся в темноте, - настоящий. Да и не я его выбрал, а он меня. Наверное, потому и стал космолетчиком. Только в кабине космолета, летя со страшной скоростью в кромешной тьме и холоде, я ощущал гармонию с собой и миром. А другие… Что ж, я им даже завидую и восхищаюсь ими. Но жить так, как живут они, просто не умею. Хотя теперь придется научиться. Он вдруг вспомнил фразу из одного старинного романа: графа Монте-Кристо из меня не получилось. Придется переквалифицироваться в управдомы. 
Земная жизнь всегда представлялась мне скучной и неинтересной. Я ошибся. Все самые важные вещи в жизни человека происходят на земле, а не в черных глубинах Вселенной. Теперь, - он вновь усмехнулся, - когда я окончательно ушел в небытие, нужно перестать валять дурака и заняться делом. Завтра непременно позвоню Женьке. Пусть узнает номер Лидии. Кажется, я ей нужен. Это ведь самое главное – чувствовать, что ты кому-то нужен.